Смирнова-Россет. Из «Автобиографических записок»

Распечатать Распечатать

<А. О. СМИРНОВА-РОССЕТ>

ИЗ «АВТОБИОГРАФИЧЕСКИХ ЗАПИСОК»

Летом в Павловске я познакомилась с семейством Карамзиных. <…> Они жили в Китайских домиках, и тут началась долголетняя дружба с этим милым семейством. Катерина Андреевна, по-видимому сухая, была полна любви и участия ко всем, кто приезжал в ее дом. Они жили зимой и осенью на Владимирской против самой церкви и просили меня у них обедать. После обеда явился Фирс Голицын и Пушкин и предложил прочитать свою последнюю поэму «Полтаву». Нельзя было хуже прочесть свое сочинение, как Пушкин. Он так вяло читал, что казалось, что ему надоело его собственное создание. <…> Он читал так плохо и вяло, что много красот я только после оценила. C’est magnifique*1. Так прекрасно описание украинской ночи, любовь молодой красавицы, дочери Кочубея, к старому Мазепе, от которого ее отец погибает на плахе. Одним словом, c’est un chef-d’oeuvre. Je n’ai pas les oeuvres de Pouchkine avec moi, tu les trouveras dans motre maison. Il a voulu que je dise mon opinion, et j’ai bêtement dit que c’etail très bien*2 1.

<…> У Потоцкого были балы и вечера. У него я в первый раз видела Елизавету Ксавериевну Воронцову в розовом платье. Тогда носили cordelière*3. Ее cordelière были из самых крупных бриллиантов. Она танцевала мазурку на удивленье всем с Потоцким. <…> На его вечерах были des huissiers*4 со шпагами, официантов можно было принять за светских франтов, ливрейные были только в большой прихожей, омеблированной как салон: было зеркало, стояли кресла и каждая шуба под номером. Все это на английскую ногу. Пушкин всегда был приглашен на эти вечера и говорил, что любителям счастья, все подавали en fait de rafraîchissement*5 и можно называть то то, то другое, и желтенькие соленые яблоки, и морошку, любимую Пушкиным, брусника и брусничная вода, клюквенный морс и клюква, café glacé*6, печения, даже коржики, а пирожным конца не было.

<…> Александра Васильевна d’Hoggier вышла замуж за Ивана Григорьевича Сенявина; она устроила свой дом на Аглицкой набережной <…> У нее делали живые картины «La leçon de musique en Torbury»*7 <…> Потом была картина графини Завадовской «La mère de Gracques»*8, она лежала на кушетке, дети стояли за спиной ее, кажется, оба сына Сенявиной. Она так была хороша и в ней было столько спокойной грации, что все остолбенели. Эту картину повторяли три раза. Потом я в итальянке, в крестьянском итальянском костюме сидела на полу, а у ног моих Воронцов-Дашков в костюме транстевера лежал с гитарой на полу. Большой успех, и повторили три раза, и, не сняв костюм, оделись и в каретах отправились к Карамзиным на вечер; 2 я знала, что они будут танцовать avec un tapeur*9. Все кавалеры были заняты, один Пушкин стоял у двери и предложил мне танцовать с ним мазурку. Мы разговорились, и он Мне сказал: «Как вы хорошо говорите по-русски». — «Еще бы, мы в институте всегда говорили по-русски, нас наказывали, когда мы в дежурный день говорили по-французски. А на немецкий махнули рукой». — «Mais vous êtes Italienne?» — «Non, je ne suis d’aucune nationalité: mon père était Francais, ma Grande-mère était une Geoigienne et mon Grand-père — un Prussien. Mais je suis orthodoxe et Russe de

coeur*10. Плетнев нам читал вашего «Евгения Онегина», мы были в восторге, но когда он сказал: панталоны, фрак, жилет, мы сказали: какой, однако, Пушкин индеса*11». Он разразился громким веселым смехом personal*12. Про него Брюллов говорил «Когда Пушкин смеется, у него даже кишки видны».

<…> Наш учитель словесности был Петр Александрович Плетнев, который теперь учителем при царских детях. Пушкин ничего не печатал без его одобрения, у него такой верный эстетический вкус.

<Киселев>: «В Петербурге я часто виделся с Пушкиным, при мне он написал стихи мелком на зеленом сукне:

Своенравная Россети

В прихотливой красоте

Все сердца пленила эти

Те, те, те и те, те, те».

«Я не знала, что он написал эти стихи». — «Все играли на мелок. Один Николай Михайлович платил тотчас, и Пушкин ему говорил: «Смирнов, ты жену проиграешь в карты». — «Если Россети, то не проиграю» 3 <…>

«А я-то медведем сидел или у Пушкина <бывал> и видел, как он играет. Пушкин меня гладил по головке и говорил: «Ты паинька, в карты не играешь и любовниц не водишь». На этих вечерах был Мицкевич, большой приятель Пушкина. Он и Соболевский тоже не играли. Однажды, очень поздно, мы втроем вышли, направляясь домой, подошли к недостроенному дому, и Мицкевич пропал. Мы его звали, ответа не было. Мы полагали, что он зашел за угол по надобности, и пошли домой. Я в Почтамтскую, где жил в трех комнатах с Михайлой. На другой день Мицкевич нам рассказал, что рано утром пришли работники и его разбудили на самой опасной высоте дома. Они его спустили в кадке на веревке. С ним был припадок сомнамбулизма, и он не может себе растолковать, как он туда забрался» <…>

<Смирнова>: — Не знаю, видели ли вы в Царском большой бассейн, в котором проточная вода; он возле девушки с разбитым кувшином. Это очень хорошенький маленький памятник.

<Киселев>: — Да, я был в Царском только один раз и лишь это и видел. Я был слишком беден, чтобы нанять экипаж, и пришел туда пешком с Пушкиным, который такой же безумный «Capitaine d’infanterie», как и я. Не знаю, читали ли вы когда-нибудь «Les historiettes galantes» de Tallemmant des Réaux?*13

<Смирнова>: — Конечно, и они доставили мне много удовольствия, особенно «Ответы г. Космю», и я знаю «L’histoire du capitaine d’infanterie».*14 Именно Пушкин мне указал на них, так же как на сочинения Ривароля, Шамфора и «Сказки» Вольтера 4.

<Киселев>: — Я тогда вместе с Пушкиным совершил продолжительную прогулку вокруг озера, а потом мы прошли мимо комнат, где вы жили, в первом этаже, и Пушкин сказал мне: «Здесь я проводил самые приятные вечера у «фрейлинки Россет», как ее называли придворные лакеи. Сперва мы с женой катались на парных дрожках, которые называли ботиками, я сидел на перекладине и пел им песню, божусь тебе — не моего сочинения:

Царь наш — немец русский…

Царствует он где же?

Всякий день в манеже.

Школы все казармы,

Судьи все жандармы,

А Закревский — баба,

Управляет в Або,

А другая баба

Начальником штаба 5.

И эти стихи не мои:

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена 6.

<Киселев>: — Сумасшедшие, разве такая махина, как Россия, может жить без самодержавия?

<Смирнова>: — Кисс, Пушкин жил тогда в доме Китаева, придворного камер-фурьера. В столовой красный диван, обитый бархатом, два кресла и шесть стульев, овальный стол и ломберный накрывали для обеда. Хотя летом у нас был придворный обед довольно хороший, мы обедали все вместе, это уж были новые порядки Волконского, министра двора <…> но я любила обедать у Пушкина. Обед составляли щи или зеленый суп с крутыми яйцами (я велю сделать вам завтра этот суп), рубленые большие котлеты со шпинатом или щавелем, а на десерт — варенье с белым крыжовником.

 

<Смирнова>: — Представьте себе, Киселев, что блины бывают гречневые, потом с начинкой из рубленых яиц, потом крупичатые блины со снетками, потом крупичатые розовые

<Киселев>: — Об розовых я и понятия не имею. Как их делают розовыми?

<Смирнова>: — Со свеклой. Пушкин съедал их 30 штук, после каждого блина выпивал глоток воды и не испытывал ни малейшей тяжести в желудке.

<Смирнова>: <…> Государь цензуровал «Графа Нулина». У Пушкина сказано «урыльник». Государь вычеркнул и написал — будильник. Это восхитило Пушкина: «C’est la remarque de gentilhomme*15*. А где нам до будильника, я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской вазой».

— Государь тоже цензуровал последние главы «Онегина»?

— Все это не при мне писано. Я очень удивилась, когда раз вечером мне принесли пакет от государя, он хотел знать мое мнение о его заметках. Конечно, я была того же мнения и сохранила пакет. Il y a cette magnifique paraphe*16 и в его почерке виден весь человек, т. е. повелитель 7.

<Смирнова>: <…> Я была почти всегда окружена мужчинами — Жуковский, Вяземский, Пушкин, Плетнев, некоторые иностранцы — и могу вас уверить, что никогда не слышала от кого-нибудь из них двусмысленного слова.

<Диалог А. О. Смирновой и И. Д. Киселева>

<Смирнова>: <…> Вот еще пример, который мне стыдно рассказывать теперь, когда я понимаю неприличие того, что я тогда выпалила. Говорили о горах в Швейцарии, и я сказала: «Никто не всходил на Mont-Rose». Я не знаю, как мне пришло в голову сказать, что я вулкан под ледяным покровом, и, торопясь, клянусь, не понимая, что говорю, я сказала: «Я, как Mont-Rose, на которую никто не всходил». Тут раздался безумный смех, я глупо спросила, отчего все рассмеялись. Madame Карамзина погрозила Пушкину пальцем. Три Тизенгаузен были там и, как я, не понимали, конечно, в чем дело.

<Киселев>: — Но это жестоко со стороны Пушкина смеяться над наивностью девушки. Вы покраснели, рассказывая мне это, я так люблю ваше очаровательное целомудрие. <…>

<Киселев>: — Какой я дурак был, жил медведем в этом гадком Питере, я бы вас там встретил и не оскотинился в Париже.

<Смирнова>: — Вот и вы, мой милейший, все делаете некстати, как я.

<Киселев>: — Да что уж про меня говорить, я просто дрянь, хуже Платонова; а Смирнов часто там бывал?

<Смирнова>: — Всякий день, там он сделал предложение. Мне так было тяжело решиться, что я просила Катерину Андреевну передать ему, чтоб он просто спросил, да или нет. Он спросил: «Да?» Я долго молчала, обретаясь в страхе и конфузе, и по несчастью сказала «Да», а в сердце было «Нет».

<Киселев>: — Какой счастливец мой добрый Смирнов, какое сокровище ему досталось; я рад для него, но опасаюсь для вас.

<Смирнова>: — Пушкин мне сказал: «Quelles folies vous faites, je 1’aime beaucoup, mais il ne saura jamais vous créer une position dans le monde, il n’en a aucune et n’en aura jamais aucune»*17 8. — «Au diable, Pouchkine, les positions, quand on a le besoin d’aimer et qu’on ne trouve absolument personne qu’on puisse aimer»*18 <…>

<…> Пушкин говорил мне в Царском, когда Смирнов уехал для устройства своих дел. Он уехал на следующий день, даже не поцеловав мне руку. Перовский проезжал в дрожках и, скотина, даже не посмотрел на мои окошки. Пушкин сказал: «То так, то пятак, то гривенка, а что, если бы он теперь предложил бы свою руку с золотым наперстком?» — «Сейчас положила бы свою и на коленях бы его благодарила».

<Киселев>: — И вы действительно послали бы Смирнову отказ?

<Смирнова>: — Конечно. Перовский был очень красив, храбр, добр, как ангел, у него тоже было 2000 крестьян, он был щедрым покровителем моих братьев 9.

<Смирнова>: <…> Обычно в марте Пушкиным овладевала ужасная тоска, он видался толькос Плетневым, нашим учителем литературы, единственным уважаемым нами учителем, и все повторял: «Грустно, тоска». Плетнев, сын провинциального священника, имел слабость говорить: «А ведь гораздо честнее быть сыном попа, чем воришки-человека», —

<так вот>. Плетнев предлагал ему читать. Он отвечал: «Вот уже год, любезный друг, что я кроме Евангелия ничего не читаю».

<Киселев>: — Бедный Пушкин, а я его знал таким веселым и беззаботным. Много ли стихов он вам написал?

<Смирнова>: — Нет, мой поэт — Вяземский, но писал мне почти всегда шуточные стихи. У меня есть альбом, я его вам покажу — мне его подарила Софи Карамзина ко дню рождения или именин, не помню. Пушкин написал в этот альбом:

Записки А. О. Смирновой

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный

И правды пламень благородный

И как дитя была добра;

Смеялась над толпою вздорной,

Судила здраво и светло,

И шутки злости самой черной

Писала прямо набело.

А я-то никогда не писала ни строчки до тех пор, пока вы не попросили меня писать воспоминания. Из этих стихов возникла моя репутация злючки — я думаю, вы убедились уже, что я вовсе не зла. Я никогда никому об этом не говорила.

<Киселев>: — По-моему, Пушкин очень плохо закончил это прелестное стихотворение — ваш портрет. Но вы действительно очень остро высмеиваете то, что смешно, и в глазах других это может показаться злым10.

<…> Мы возвратились и встретили Ольгу Долгорукую, которую вел под руку Платонов в голубых панталонах и зеленой охотничьей куртке с золотыми пуговицами.

<Смирнова>: — Киса, посмотрите, каким фордыбаком он ходит!

<Киселев>: — Что такое фордыбак?

<Смирнова>: — Это в лексиконе Шишкова, это Пушкин говорил. Фордыбак — это хвастун без умысла, а щелкопер — ветрогон <…) У Шишкова есть название для модных дам — толпега. Пушкин так называет княгиню Голицыну, рожденную Апраксину. Она очень плотная и очень модничает, по-французски она — M-me Tolpège, a Труперта — старая кокетка. У него биллиард — шарокат, а кий — шаротер11.

<Смирнова>: <…> Этот Ноздрев говорил, что было где-нибудь весело: «Музыка играет, штандарт скачет». Из этого Самарин сделал глагол и говорил мне: «Вы были на бале, что, там было штандартно?»

<Киселев>: — Это слово заимствованное, и Шишков должен внести его в число самых приятных и используемых.

<Смирнова>: — Чтобы покончить с этими словами — мы с Пушкиным составили коллекцию переводов французских слов или, точнее, эпитетов. Так, у Шишкова хвастун называется фордыбак, ветрогон — щелкопер, элегантная, но несколько плотная дама — Топтыга, старая кокетка — Труперта, галоши — мокроступы, кий — шаротер, биллиард — шарокат. Пушкин говорил, что его любимый поэт — Тредьяковский, а после него граф Хвостов. В доказательство прелести Тредьяковского он приводил два стиха:

О лето, лето, тем ты мне не любовно,

Что ахти не грибовно.

И Хвостова <…>, а лучше всего его стихи после вечера, который давала Марья Антоновна Нарышкина, где барышни Лисянские пели с Пашковым:

Лисянские и Пашков там

Мешают странствовать ушам.

Это выше всего. И потом, у него локотники вместо кресел и еще что-то.

<Киселев>: <…> — Как вы хорошо говорите по-русски!

<Смирнова>: — Да, это очень удивило Пушкина; довольно странно, что в Петербурге удивляются, что русские дамы хорошо говорят по-русски. Государь со мною всегда говорит по-русски. Он первый заговорил в салоне императрицы по-русски. Александр Пав<лович> и его Лизета всегда говорили по-французски12.

<Смирнова>: — Знаете ли, Киселев, Пушкин находит Петербург столь строгим и добродетельным, что, по его мнению, это не может так продолжаться, и однажды наступит ужасный крах.

— Тем хуже, мне будет досадно, если наша столица станет когда-нибудь такой же клоакой, как Париж.

<…> После своего завтрака он <Киселев> пришел ко мне. Я продолжала чтение, лежа на диване. «Но, Киса, я должна приподняться, дайте мне руку! Нет, лучше пропустите руку.. Так! Благодарю вас!» Он вспыхнул и строго посмотрел на меня.

— Боже, как вы любите играть с огнем!

— Глупости! Сколько раз Пушкин оказывал мне эту услугу, когда он приходил сидеть со мной и Шамфором, Риваролем или Вольтером. У меня тогда была убийственная тоска после родов <…>13.

<Киселев>: <…> — Кто такой Гоголь?

<Смирнова>: — Ах, Киса, на каком свете вы живете?

<Киселев>: — Что же вы хотите, русские, живущие в Париже, говорят только о цифрах, цифрах или болезнях.

<Смирнова>: — Гоголь — автор романа «Мертвые души» и малороссийских сказок. Пушкин от них в восторге <…>14

Встреча с Гоголем в Бадене

<Гоголь>: — Еду к бедному Языкову в Ганау, он лечится у Каппа.

<Смирнова>: — Николай Вас<ильевич>, вот Ник<олай> Дмитрич Киселев, он учился в Дерпте с Языковым, и Языков ему первому читал свои стихи.

<Киселев>: — Да, пожалуйста, Николай В<асильевич>, передайте ему мое истинное сожаление и дружбу. Я воображаю, сколько прелестных стихотворений он написал.

<Гоголь>: — Да, его стихи «Землетрясение» — одно из лучших произведений нашей богатой поэзии. Пушкин от них в восторге.

<Смирнова>: <…> Вот это имена, а Гоголю это было совершенно натурально. У него в родстве Боб и Чечевица, Пищи-Муха, Миклуха-Маклай, а в «Тарасе Бульбе» есть воевода Кисель, ваш предок — а так как вы недостаточно энергичны, вы истинный Кисель; есть Голопупенко, Белокопытенко, а в России есть Гнилосыров и Серопупов.

<Киселев>: — Вот вы это выдумали, чтобы иметь удовольствие говорить гадости.

<Смирнова>: — Совсем не выдумала. Пушкин с Мятлевым пишут чепуху под названием «Поминки».

Дай попьем, помянем

Трех Матрен, Луку с Петром15 — а потом в продолжение:

Михаила Михалыча Сперанского

И арзамасского почт-директора Ермоланского,

Князя Вяземского Петра,

Почти пьяного с утра,

Да Апраксина Степана,

Большого болвана16.

Представьте себе, мой милый, что он уродлив, как смертный грех, человек с большим состоянием и при этом глуп. Пушкин был очень возмущен, когда Софья вышла за него замуж <…>. Я прибавлю только, что эти господа не могли найти рифму к Юсупову, но однажды Мят-лев вошел, торжествуя и говоря ему: «Нашел!»

Князя Бориса Юсупова

И полковника Серопупова.

Это в «Инвалиде» о приезжающих и отъезжающих. Гоголь всегда читает эти имена, и поэтому в «Мертвых душах» и «Городничем» нет выдуманных имен, все это подлинные фамилии. Я узнала, что Онегин — тоже истинная фамилия17.

<Смирнова>: <…> Пушкин говорил, что стихи Мятлева помогают очень хорошо заметить нашу кукольную комедию <…>, говорил, что вместо «Петра Ив<ановича> Укусова и прямо в ад» надобно заменить: «господа сенаторы» и пр.18

<«Пушкин мне рассказывал…»>

В записках генерала Рапп вы найдете самое точное повествование о страшной ночи, когда совершилось ужасное преступление <…> Пушкин мне рассказывал, что в 6 часов не было ни одной бутылки шампанского. Совершив гнусное дело, они ликовали <…>

<…> В Петербург приехал из деревни старик Скарятин и был на бале у графа Фикельмона. Жуковский подошел к нему и начал расспрашивать все подробности убийства. «Как же вы покончили, наконец?» Он просто отвечал, очень хладнокровно: «Я дал свой шарф, и его задушили». Это тоже рассказывал мне Пушкин19.

В<еликий> к<нязь> Павел был болезненный ребенок и очень нервный. Пушкин мне рассказывал: она <Екатерина II> знала, что на него находили пароксизмы страха, когда он слышал внезапный шум. Она послала его командовать войсками; мы воевали с Швецией, их корабли под Выборгом так палили, что в Смольном монастыре окна дребезжали. Павел был все время впереди, делал чудеса храбрости, но поплатился горячкой и расстроением желудка20.

<Смирнова>: Пушкин мне рассказал, что раз он <Ланжерон> давал большой обед одесскому купечеству, а так как у него нет никакого порядка, он живет выше своих средств, то он им говорил: «Если император не прибавит мне жалованья, мне не на что будет кормить котлетами этих каналий». Слова эти были встречены громким хохотом.

<Киселев>: — Но я думал, что Пушкин был только во время Воронцова.

<Смирнова>: — Он оставался еще недолго при Ланжероне. Ты знаешь ли, что он сказал об Одессе — зимой грязища, а летом песочница. Его Воронцов не любил, потому что он был дружен с Раевским, который был слишком хорош с его женой. Он послал Пушкина в Бессарабию, приказав ему сделать доклад об опустошениях саранчи. Это ужасные насекомые, которые в течение часа пожирают самый лучший урожай, земля покрывается черной и тяжелой коркой, потому что они оседают, говорят, что в сущности это хорошее удобрение. Пушкин сделал свой доклад: «Саранча сидела, сидела, все съела и улетела».

<Киселев>: — Какой плут, я этого не знал.

<Смирнова>: — Он называл графиню Воронцову «La comtesse de Бельветрило».

Пушкин мне рассказывал, что он раз встретил партию, которая шла по этапам. Разбойники шли в кандалах, а женщины ехали в повозках. Необыкновенно красивая девушка шла, приплясывая, и листом капусты укрывалась от солнца. Все это его поразило, и особенно выражение невинности — он дал ей денег и спросил, зачем ее отправляют в Сибирь. — «Убила мать и свое незаконнорожденное дитя пяти лет». Он говорил, что у него волосы дыбом стали21.

Сноски

*1 Это великолепно.

*2 * это шедевр. У меня нет с собой сочинений Пушкина, ты найдешь их у нас в доме. Он пожелал, чтобы я высказала свое мнение, и я глупо сказала, что это очень хорошо.

*3 цепь из драгоценных камней.

*4 швейцары.

*5 охлажденным.

*6 кофе с мороженым.

*7 «Урок музыки в Торбюри».

*8 «Мать Гракхов».

*9 с тапером.

*10 «Но вы итальянка?» — «Нет, я не принадлежу ни к какой национальности: мой отец был француз, моя бабушка — грузинка, а дед — пруссак, но я православная и по сердцу русская».

*11 От фр. indecént — непристойный.

*12 свойственным только ему.

*13 Галантные историйки Тальманаде Рео.

*14 История пехотного капитана.

*15 Это замечание джентльмена.

*16 На нем этот великолепный росчерк.

*17 «Какую глупость вы делаете. Я его очень люблю, но он никогда не сумеет создать вам положение в свете. Он его не имеет и никогда не будет иметь».

*18 «К черту, Пушкин, положение в свете, когда есть потребность любить и не находишь совершенно никого, кого мог бы полюбить».

Примечания

  • Александра Осиповна Россет, в замужестве Смирнова (1809—1882) — в 1826—1832 годах фрейлина, одна из примечательных женщин своего времени. К кругу ее друзей принадлежали Жуковский, Вяземский, Пушкин, Соболевский, Одоевский, позднее Лермонтов и особенно Гоголь. Впоследствии она была близка к славянофильской среде, и в первую очередь к семье Аксаковых и Ю. Ф. Самарину.

    А. О. Россет познакомилась с Пушкиным в 1828 году, но в первые годы их отношения не выходили за рамки обычных светских встреч. Более тесное и постоянное общение возникает только в 1830—1831 годах в Царском Селе и продолжается затем в Петербурге (с значительными интервалами из-за отъездов оттуда то Пушкина, то Смирновой). В начале 1835 года Смирнова уехала надолго за границу, и весть о гибели Пушкина застала ее в Париже.

    В поздние годы, беседуя с П. И. Бартеневым, Смирнова утверждала, что никогда особенно не ценила Пушкина и сама не пользовалась его особым вниманием. Ее мемуары отчасти это подтверждают: в них Пушкину уделено гораздо меньше места, чем, например, Жуковскому или Гоголю. Но в то же время ее воспоминания и рассказы, а с другой стороны, упоминания о ней в письмах и дневнике Пушкина свидетельствуют о несомненном взаимном интересе и не вполне обычной откровенности бесед. Пушкин высоко ценил присущий Смирновой дар рассказчицы, именно он первым стал настойчиво побуждать ее писать воспоминания — что было реализовано ею лишь через много лет.

    Беседы их были полны литературных тем: Смирнова умна и начитанна, ее замечания проницательны и метки и говорят о выработанном вкусе; в то же время она тактично избегает профессионально-критических суждений. Характерно ее пристрастие к анекдоту, сюжетно организованному; она тонко чувствует юмор ситуации. В ее мемуарах немало сюжетов, находящихся и в пушкинских «Table-Talk»; нет сомнения, что обмен устными рассказами происходил постоянно.

    Мемуарное наследие Смирновой сложно и по составу, и по характеру. Помимо воспоминаний, опубликованных в «Русском архиве» сперва самой Смирновой, а после ее смерти ее детьми («Воспоминания о Жуковском и Пушкине» — РА, 1871, № 11; «Из записной книжки А. О. Смирновой» — РА, 1890, № 6; «Из записок А. О. Смирновой» — РА, 1895, № 5—9; переизд. в кн.: Смирнова А. О. Записки, дневник, воспоминания, письма. Со статьями и примеч. Л. В. Крестовой. Под ред. М. А. Цявловского. М., 1929), помимо ее рассказов, записанных современниками и изданных в разное время, сохранилось 32 тетради с черновыми автографами ее воспоминаний. 27 из этих тетрадей содержат автобиографические записки Смирновой, в остальных — небольшие мемуарные этюды, в том числе о Гоголе.

    Автобиографические записки Смирновой состоят из двух мемуарных циклов: собственно автобиографических записок (точнее — воспоминаний о детстве и юности) и так наз. «Баденского романа» — воспоминаний о пребывании летом 1836 года в Бадене вместе с Н. Д. Киселевым, единственным предметом долгого и глубокого чувства Смирновой. Литературный замысел второго цикла не совсем обычен, он содержит «мемуары в мемуарах»: в изложение событий лета 1836 года органически вплетены рассказы Смирновой Киселеву о своей жизни (в части, посвященной детству и юности, во многом повторяющие первый цикл) и рассказы Киселева ей о себе. Поэтому текст «Баденского романа» зачастую построен как диалог.

    Над обоими циклами своих мемуаров Смирнова работала в последнее десятилетие жизни (70-е — начало 80-х годов), когда бывала периодически подвержена тяжелым нервным расстройствам. Каждый приступ болезни прерывал ее работу. Возвращаясь же к ней, она не продолжала прежние тексты, а начинала всякий раз сначала. Поэтому оба цикла ее записок сохранились во многих вариантах, законченных в разной степени (воспоминания о детстве и юности — в 6-ти вариантах, «Баденский роман» — в 12-ти). В пределах того и другого цикла основной контекст всех этих вариантов идентичен, но в каждом из них содержатся эпизоды, отсутствующие или иначе изложенные в других.

    Записки Смирновой о ее жизни были опубликованы Л. В. Крестовой под редакторским названием «Автобиография» (Смирнова-Россет А. О. Автобиография (Неизданные материалы). М., 1931). Публикация ввела в научный оборот значительную часть содержания этих мемуаров, прежде неизвестных, однако отразила его далеко не полностью. Трудность адекватной передачи многочисленных вариантов текстов, написанных к тому же на русском, французском, немецком языках, побудили публикатора скомпоновать из фрагментов разных вариантов два цельных повествования («Автобиография» и «Баденский роман»), расположив их в хронологической последовательности жизни автора. Полный текст автобиографических записок Смирновой, отражающий его реальную сложную структуру, см.: А. О. Смирнова. Дневник. Воспоминания. М., 1989 (изд. подготовила С. В. Житомирская).

    В настоящем издании из автобиографических записок и других мемуарных произведений Смирновой приводятся отрывки, относящиеся к Пушкину. Тексты их (за исключением «Воспоминаний о Жуковском и Пушкине») подготовлены по рукописям Смирновой. Фрагменты, в оригинале написанные по-французски, даются в русском переводе.

    Записки А.О Смирновой, напечатанные в 1893 г. в «Северном вестнике» и затем вышедшие отдельным изданием (ч. I—II. СПб., 1895—1897), представляют собою сочинение ее дочери О. Н. Смирновой, лишь отчасти основанное на рассказах матери.

    Из записей рассказов А. О. Смирновой о Пушкине наиболее существенны записи поэта Я. П. Полонского. Он был в 1855—1857 гг. учителем сына Смирновой и записывал непосредственно с ее слов (Голос минувшего. 1917, № 11—12).

  • 1 Этот вечер был не ранее начала 1829 г. (А. О. Россет только в конце 1828 г. познакомилась с Пушкиным) и не позднее конца марта этого года (время выхода «Полтавы» в свет). Встречающееся в тексте отрывка обращение к слушателю («ты найдешь их у нас в доме») объясняется тем, что это один из рассказов Смирновой Н. Д. Киселеву.

  • 2 Запись от 13 января 1830 с в дневнике Д. Ф. Фикельмон (см. с. 142 наст. изд.) о поездке в домино и масках по разным домам не может быть идентифицирована с поездкой, описанной Смирновой (как указано в первом издании наст. сборника — т. 2. с. 420, примеч. 2): Фикельмон указывает точный состав участников поездки, в котором нет ни Смирновой, ни Воронцова-Дашкова; Смирнова же пишет о поездке только на вечер к Карамзиным.

  • 3 Этот анекдот известен также в передаче М. Н. Лонгинова: «Фирс» Голицын, появившийся во время игры, на вопрос банкомета, на какие деньги он играет: на эти (ставку вечера) или на те (его прежний долг), ответил: «Это все равно: и на эти, и на те, и на те, те, те» (БЗ, 1858, т. 1, № 16, с. 494—496). Эпизод этот произошел весной или летом 1828 г. (14 июня Киселев уехал за границу), когда Киселев был постоянным членом дружеского кружка Пушкина, Вяземского, Грибоедова, Голицына, А. Оленина-младшего и др. (Цявловская Т. Г. Дневник А. А. Олениной. — П. Иссл. и мат., т. II, с. 263).

  • 4 В другом варианте Смирнова рассказывает: «После моих вторых родов <…> я лишилась сна, ничего не могла делать. Пушкин принес мне Шамфора и Ривароля и говорил, что они меня рассеят, но я даже с ним не могла говорить» (ГБЛ, ф. 474, 1.16, л. 1). Об интересе Пушкина к Шамфору и Риваролю см.: Козмин Н. Пушкин-прозаик и французские острословы XVIII в. (Шамфор, Ривароль, Рюльер).— Изв. ОРЯС, 1928, кн. II, с. 536—558. «Les historiettes galantes» Тальмана де Рео — забавные и нескромные анекдоты из французской придворной жизни XVII в. (см.: Таллеман де Рео Ж. Занимательные истории. Л., 1974) — были в его библиотеке (ПиС, вып. IX—X, № 1421).

  • 5 Строки из агитационной песни Рылеева и Бестужева.

  • 6 Строки из послания «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы…», 1818), принадлежность которого Пушкину твердо установлена. Отрицание своего авторства Пушкиным (особенно в кругу Смирновой) совершенно понятно по нескольким причинам. Прежде всего, его антимонархический характер был весьма опасен для Пушкина, особенно после политических процессов 1826—1828 гг. (о «Гавриилиаде», «Андрее Шенье» и т д.). Кроме того, в 1829 г. оно уже было напечатано (с купюрами) без ведома Пушкина в альманахе «Северная звезда» за подписью «An», вместе с другими стихами, в том числе стихотворением «К приятелю, сравнивавшему глаза одной девицы с южными звездами», представлявшим собой ответ на обращенные к Смирновой стихи Вяземского. Понятно, что Пушкин не хотел раскрывать свое авторство, которое относилось бы ко всей группе стихов за этой подписью. См.: Левкович Я. Л. К истории статьи Пушкина «Альманашник» — П. Иссл. и мат., т. 1, с. 268—277.

  • 7 Сообщение Смирновой об изменении в «Графе Нулине» пока не находит подтверждения. Николаем I были отмечены два другие места поэмы (см. письмо Бенкендорфа Пушкину от 22 августа 1827 г. — XIII, 336); во всех авторских рукописях поэмы — «будильник». Конверт, о котором пишет Смирнова, сохранился в ИРЛИ; на нем надпись Николая I: «Александре Осиповне Россет в собственные руки», на обороте запись Смирновой: «Всем известно, что император Николай Павлович вызвался быть цензором Пушкина. Он сошел вниз к императрице и сказал мне: «Вы хорошо знаете свой родной русский язык. Я прочел главу «Онегина» и сделал заметки; я вам ее пришлю, прочтите ее и скажите мне, правы ли мои замечания. Вы можете сказать Пушкину, что я вам давал ее прочесть». Он прислал мне его рукопись в этом пакете с камердинером. Год не помню. А. Смирнова, рожд. Россет» (Цявловский М. А. Заметки о Пушкине. — ПиС, вып. XXXVIII—XXXIX. Л., 1930, с. 222—224). Заметки Николая I не сохранились. Конверт, по-видимому, содержал VII главу «Онегина», разрешение на которую было дано 17 марта 1830 г., к этому году относится и эпизод.

  • 8 О Пушкине и Смирновой см. с. 272—288 и 489—490 наст. изд. В другом месте «Автобиографических записок» Смирнова приводит слова Пушкина, как сказанные ею мужу во время ссоры: «Пушкин мне говорил, что ты своими манерами и спором портишь мне положение» (Смирнова, II, с. 171). Свадьба его с Россет была решена в августе 1831 г., но состоялась только 11 января 1832 г. Сведения, что Пушкин был шафером Смирнова (РА, 1882, кн. 1, с. 227) неверны (Письма, III, с. 233—234).

  • 9 Василий Алексеевич Перовский — предмет сильного увлечения А. О. Россет в девичестве, в «Автобиографических записках» встречам с ним и рассказу о его дальнейшей личной жизни уделено в различных вариантах много места. Отрывок приведен по рукописи: ГБЛ, ф. 474 1.8, л. 22—22 об.

  • 10 Ср. примеч. 6 к «Воспоминаниям о Жуковском и Пушкине».

  • 11 В. П. Горчаков, передавая свои беседы с Пушкиным в Кишиневе, рассказывает, как Пушкин, прочитав ему «Фонтан любви, фонтан живой…», «заметил, что, несмотря на усилия некоторых заменить все иностранные слова русскими, он никак не хотел назвать фонтан водометом, как никогда не назовет биллиарда шарокатом» (см. наст. изд., т. 1).

  • 12 Лизета — жена Александра I Елизавета Алексеевна,

  • 13 Ср. с вариантом на с. 156 и примеч. 4.

  • 14 Летом 1836 г. Гоголь провел в Бадене три недели. С конца июля до середины августа. Затем уехал в Швейцарию, а не в Ганау. Однако слова Гоголя о творчестве Языкова и оценке его Пушкиным могли быть сказаны при иных обстоятельствах, которые Смирнова запамятовала.

  • 15 Это шуточное стихотворение было послано Вяземским в письме Жуковскому от 26 марта 1833 г. (часть строк рукою Вяземского, часть — рукою Пушкина). Тексту в письме предшествовала фраза: «А не поговорить ли о словесности, то есть о поэзии, например о нашей с Пушкиным и Мятлевым, который в этом случае был notre chef de l’ecole» (учитель) (III, 486—487).

  • 16 Текст, приведенный Смирновой, решительно отличается от посланного Вяземским, но это вряд ли можно приписать только обычной у нее неточности в передаче стихов: у этой шутки было, очевидно, много вариантов. В том же письме от 26 марта 1833 г. Вяземский прибавляет после текста стихотворения: «Довольно ли с тебя, а у нас уже набрано около тысячи».

  • 17 Смирнова часто ошибочно называет в «Автобиографических записках» комедию «Ревизор» — «Городничий».

  • 18 В наиболее полных изданиях произведений И. П. Мятлева (Сочинения И. П. Мятлева. Т. 1—3. М., 1894; Мятлев И. П. Стихотворения. Сенсации и замечания госпожи Курдюковой. Л., 1969) нет стихотворений о Петре Ивановиче Укусове, которые Смирнова упоминает здесь и в других местах своих «Автобиографических записок». Слова «господа сенаторы» взяты из стихотворения Мятлева «Разговор барина с Афонькой»: строка «Позвольте, господа сенаторы» является в нем рефреном к каждой реплике барина.

  • 19 Речь вдет об убийстве Павла I. См. рассказ об этом в дневнике Пушкина под 8 марта 1834 г. и примеч. Б. Л. Модзалевского — Дн. Модз., с. 91—92, 102.

  • 20 Источником этого рассказа Пушкина могли быть либо Н. К. Загряжская (ее сестра Прасковья Кирилловна была замужем за Гудовичем, с которым Павел бывал откровенен), либо много рассказывавший ему об екатерининском времени И. И. Дмитриев. По существу же рассказ неверен: Павел действительно принимал участие в военных действиях во время русско-шведской войны 1788—1790 гг., но попал туда в результате собственной настойчивости, вопреки воле не раз отказывавшей ему в этом Екатерины

    (см. переписку Павла с матерью по этому вопросу в кн.: Шильдер Н. К. Император Павел Первый. СПб, 1901, с. 209—225).

  • 21 Французский литератор Кс. Мармье приводил якобы слышанный от Пушкина рассказ о крепостной наложнице, сосланной ревнивым помещиком в Сибирь (Лернер Н. Рассказы о Пушкине. Л., 1929, с. 125—131). Не исключено, что это свободная обработка данного рассказа Смирновой, от которой его, по-видимому, услышал и Мармье.