Свиньин. Бакчисарайский дворец (Из путевых записок издателя «От<ечественных> зап<исок>» 1825 года

Распечатать Распечатать

П. П. СВИНЬИН

Бакчисарайский дворец
(Из путевых записок издателя
«От<ечественных> зап<исок>» 1825 года)

<Отрывки>

Покинув север — наконец,

Пиры надолго забывая,

Я посетил Бакчисарая

В забвенье дремлющий дворец.

Среди безмолвных переходов

Бродил я там, где, бич народов,

Татарин буйный пировал

И после ужасов набега

В роскошной лени утопал.

Еще поныне дышит нега

В пустых покоях и садах;

Играют воды, рдеют розы,

И вьются виноградны лозы,

И злато блещет на стенах.

Я видел ветхие решетки,

За коими, в своей весне,

Янтарны разбирая четки,

Вздыхали жены в тишине.

Я видел ханское кладбище,

Владык последнее жилище;

Сии надгробные столбы,

Венчанны мраморной чалмою,

Казалось мне — завет судьбы

Гласили внятною молвою.

А. Пушкин

Если искусное перо прозаика может переносить сердца и воображение читателей в избранные или созданные им миры, может заставлять полюбить его героев, то одной поэзии, одному вдохновенному поэту принадлежит волшебство — в немногих словах живописать верную картину исторического места, врезывать ее в память читателя глубокими чертами. Это мы видим из приведенных выше стихов, которые всяк читавший «Бакчисарайский фонтан» помнит наизусть; но надобно быть на месте, надобно с сим прелестным произведением Пушкина в руках обойти развалины дворца Гиреев, подобно как с «Енеидою» осматривать остатки Трои, чтоб почувствовать всю силу гения, согласиться, что истинная поэзия заключает в себе совершенное волшебство. Ах! какими сладкими миногами я обязан таланту Пушкина, особенно в сем таинственном саду*, где я провел несколько часов в упоении мечтаний, им мне показанных. Несмотря что было уже за полночь, как я приехал в Бакчисарай, мне хотелось непременно увидеть любопытный фонтан, столь прелестно им описанный. Седой привратник отпер железную дверь; робкими шагами вступил я в сие святилище тайны и тишины; светлая луна не проникала сквозь густоту вьющегося повсюду винограда и розмарина; но плески падающей воды указали мне путь к предмету моего любопытства. Я присел на мраморном подножии фонтана и — глазам моим открылся бассейн, покрытый серебряною пеленой, а с тем вместе, казалось, ниспадала какая-то завеса, скрывавшая от меня новый мир, мир волшебный — очаровательный! То, облекшись в броню-невидимку, я проникал в сокровенности гаремов, бесстрашно встречал страшных евнухов, следовал за грозным Гиреем в Золотую палату его — место таинственных дум и свиданий, и за решетку — подслушивать решения дивана; то невольно содрогался, вспомня, что сад сей был некогда святилищем, в которое взор смертного не смел проникнуть, под страхом неминуемой казни, кроме нескольких получеловеков и самого хана, любовавшегося втайне из небольшого окошка своего киоска, как,

Раскинув легкие власы,

Ходили пленницы младые

Купаться в жаркие часы;

И льются волны ключевые

На их волшебные красы…

<…> В Алупке странствующий татарский бард пел мне подвиги Керим-Гирея в Гурию — сей рассадник магометанских гаремов, для исхищения прелестной Зюлейки из рук корыстолюбивого армянина, хранившего благоуханнейший цветок Кавказа — в угодность мощному и щедрому Баязету2! Поистине, гений Пушкина мог бы составить превосходную поэму из сей любопытной баллады, дышащей всеми страстями, всеми отличительностями пиитического Востока.

И здесь прелестные стихи его были моим руководителем; и здесь, бродя по развалинам пышного гарема, я предавался магии поэта, изобразившего сокровенности оного в сих неподражаемых стихах:

Там жены робкие Гирея,

Ни думать, ни желать не смея,

Цветут в унылой тишине;

Под стражей бдительной и хладной,

На лоне скуки безотрадной,

Измен не ведают оне.

В тени хранительной темницы

Утаены их красоты:

Так аравийские цветы

Живут за стеклами теплицы.

Для них унылой чередой

Дни, месяцы, лета проходят,

И неприметно за собой

И младость и любовь уводят…

Меж ними ходит злой эвнух,

И убегать его напрасно!

Его ревнивый взор и слух

За всеми следует всечасно.

Его душа любви не просит;

Как истукан, он переносит

Насмешки, ненависть, укор,

Обиды шалости нескромной,

Презренье, просьбы, робкий взор,

И тихий вздох, и ропот томный…

О! какую прелесть, какое очарование придают сии мечты прогулке по развалинам Бакчисарайского дворца: от их благодетельного талисмана все предметы животворятся в вашем воображении, все дышит правдоподобием! Сойдите в сад — и иссохшие фонтаны, уединенные деревья — припоминают, как красавицы

… при шуме вод живых,

Над их прозрачными струями,

В прохладе яворов густых

Гуляют легкими роями…

Смотришь на остатки бань — и думаешь, как

Младые жены, как-нибудь

Желая сердце обмануть,

Меняют пышные уборы,

Заводят игры, разговоры…<…>

Сноски

* См. приложенную при сем картинку1.

Примечания

  • П. П. СВИНЬИН
    Бакчисарайский дворец. (Из путевых записок
    издателя «От<ечественных> зап<исок>» 1825 года)

    <Отрывки>

  • ОЗ. 1827. Ч. 29. № 81 (выход в свет после 6 дек. 1826 г. даты ценз. разр.) С. 3—7, 17—19. Подпись: П. С.

  • 1 К этому номеру журнала прилагалась гравюра с рисунка Свиньина «Вид ханского сада в Бахчисарае».

  • 2 Татарскую балладу Свиньин, очевидно, слышал через переводчика. Подобный сюжет обнаружить не удалось. Очевидно, речь шла о некоем походе крымского хана в Гурию (область в Западной Грузии; с XIV в. на ее территории существовало Гурийское княжество), предпринятом им по повелению своего сюзерена, турецкого султана Баязета (видимо, Баязида II Дервиша, 1481—1512).